Медаль `За бескорыстное служение Искусству`
Мемориальная страница Сергея Солодовника

Прежде всего хотелось бы от души поблагодарить всех, кто откликнулся на призыв и так тепло и сердечно вспомнил о Сереже, всех, кто приходил на вечера, посвященные его памяти, всю его «команду», людей, с которыми он работал и выступал сам. Для меня же слово «вспомнить» о нем неуместно - нельзя вспоминать о том, о ком не забываешь ни на минуту, ни днем, ни ночью. И все же я хочу поделиться воспоминаниями о Сереже -совсем маленьком, о котором не знают люди, знавшие его уже взрослым.
Он родился в 1950 году, 18 февраля. В Советском Союзе тогда пеленали- эта наука, надо сказать, давалась мне с большим трудом. Сережа был малышом очень спокойным, давал нам с мужем спать, и после последнего кормления в 12 часов ночи до 6 не просыпался. В 6 он начинал плакать, давая понять, что пора его кормить. Но однажды я проснулась не от плача, а от звуков песенки «ты , кукушечка, скажи-жи-жи», которую он запел на «а» абсолютно точно, с начала до конца. Я подошла к нему, лежащему еще не в кроватке, а в коляске, он вынул ручку из пеленок и спел эту песенку, которую я ему пела , гуляя с ним в колясочке на Цветном бульваре .
Я работала тогда концертмейстером в вокальном классе, иногда на занятия певцы приходили ко мне домой. Однажды один из учеников- вокалистов пел «сердце красавицы», и вот на слове «изменяяяю» певец хотел продолжать, а годовалый Сережа поправил его- там была фермата.
Вообще, как бы с самого начала Сережа соткан был из парадоксов. Он поздно стал говорить, а петь- когда не было ему еще и четырех месяцев. В 52 году в училище отмечали Бетховенский юбилей — а я, надо сказать, дома бывала очень мало, у меня не было времени, и даже когда бывала-в основном учила новую для меня сонату «Аврора», пока распевались вокалисты. Но однажды, когда я остановилась на конце второй части, где фермата, а потом- мгновенный переход к третьей части,- я вдруг услышала, как Сережа, играя на коврике, стал напевать мелодию финального рондо этой сонаты.
Еще вспоминается, как я гуляла с ним на ручках, на даче в Кратове, где мы снимали пристройку одного дома, в котором хозяйка готовила свою диссертацию. И хозяйке лучше работалось, когда она ставила на граммофон запись оперы Чайковского «Евгений Онегин». Мы прогуливались по саду с Сережей на руках, и он улыбался, был очень веселый, когда звучал вальс на балу- и вдруг начал горько плакать, едва зазвучала сцена дуэли, вступление и ария Ленского «куда, куда вы удалились». И так несколько раз- каждый раз, когда звучала эта ария, он начинал плакать, и трудно было его успокоить. Так он относился к этой музыке. Странно, но так было.
Говорить он стал довольно поздно, но сразу длинными фразами , сложноподчиненными предложениями. А вот, гуляя с ним в Кратове, я замечала, что он вдруг стал повторять два двузначных числа. Причем безо всякой системы, например «63-45» и так далее. Я не понимала тогда, сейчас мне кажется, я догадываюсь, что он как-то вспоминал номера проезжающих мимо нас машин.
Что хотелось бы сказать? О нем написано так много, так тепло, так сердечно, что казалось бы- уже нечего прибавить. И то, как в училище его провожали в последний путь, это море цветов, которым был завален его гроб, и то, как о нем говорили- все это помогло мне пережить- нет, нельзя сказать «пережить»,- выжить, потому что переживаю я и буду переживать это всегда, до своего ухода. Единственное- хочется верить, что он, душа его- чувствует, знает, как его ценили, как его любили. Потому что зал, где была панихида, был полон до отказа, такого скопления училище давно не знало. Его пришли провожать не только ученики, педагоги его отдела, но и студенты со всех отделов и кафедр института- и во мне жива надежда, что он об этом узнал. Сейчас передо мной всегда его портрет и розы. Я очень хочу приехать в апреле на новый концерт его памяти, который пройдет 3 апреля в институте, в Ипполитовке.
Последний раз Сережа был у нас летом 2009 года. Я только что вернулась после операции шейки бедра, он приехал на следующий день, и вид его на этот раз мне очень не понравился. Он хромал, говорил, что у него болит нога, и объяснял это тем, что он, как всегда, оступился и это очень долго не проходит. Дочь возила его по врачам, ортопед нашел маленький тромб и выписал ему лекарство- это немного помогло, я радовалась, что он хотя бы перестал хромать. Но я видела, что на этот раз он уехал не настолько отдохнувшим и посвежевшим, как всегда ( обычно, когда мы здесь «откармливали» его как могли и давали ему прийти в себя, он возвращался готовым к еще одному рабочему году). На этот раз было видно, что он, хотя и отдыхал у нас, уезжал не восстановившись. И только сейчас я понимаю, что это уже была его болезнь.
Потом, 18 февраля 2010 года, мы его поздравили с 60-летием. Он всегда мечтал побывать в Вене, и мы выслали ему деньги на эту поездку. Он очень радовался, заказал себе тур и до последнего дня предвкушал эти прогулки по городу, камни которого помнят тех, чью музыку Сережа столь замечательно играл для нас... и так и не успел осуществить свою мечту.
Сережа очень уважал меня и любил. Он всегда уезжал от нас в конце августа, к началу учебного года, а мой день рожденья- в октябре. И вот накануне моего восьмидесятилетия он оставил здесь подарок мне- зная, как я люблю Пушкина, он подарил мне только что вышедший тогда его однотомник — где, что было очень ценно для меня- указатель, что в каком томе моего десятитомного издания. И к этому подарку он прибавил очень маленькую книжечку Новикова « Пушкин в Михайловском». Я вспомнила, как он радовался, еще маленьким, когда муж взял нам билеты в Псков и мы добрались до Михайловского, как он с удовольствием бегал — по-моему, ему было тогда лет 8- и с упоением читал набранные большим шрифтом фрагменты пушкинских стихов. И на этой книжке он написал такие слова: « Моей дорогой мамуленьке, в день славного юбилея, при всех обстоятельствах, независимо от климатических и географических условий- везде и всегда неразлучны с Тобой. Низкий поклон тебе за все, родная мамочка! Твой нежно любящий и преданный тебе Сережа.» И вот эта книжка, как и его портрет, сейчас всегда передо мной
И последнее, что я хочу написать. К сожалению, не осталось — даже в любительской записи- уникальное исполнение Сережей Баховского «Искусства фуги», по поводу которого на открытом заседании кафедры профессор Московской консерватории Я. Зак сказал «Я поздравляю Вас больше, чем если бы Вы привезли четыре первые премии престижнейших конкурсов». Даже просто выучить полтора часа сложнейшего баховского текста смогли единицы, а в Сережином исполнении бессмертный цикл звучал как гениальный «Реквием». Моя дочь и зять несколько раз предлагали Сереже оплатить эту запись в Москве, но он боялся заниматься этим сам, к тому же был вечно занят- нужно было то подготовить ученика, то побывать на студенческом концерте, то куда-нибудь поехать на конкурс с духовиками, то написать очередную стостраничную «методичку»- он очень серьезно относился к этому...

Евгения Малкина- мама Сережи


Хотелось бы добавить несколько слов к тому, что было сказано мамой. Возраст и здоровье, недавно перенесенная тяжелая операция не позволили ей быть в Москве, когда Сережа уходил из жизни. Его замечательные друзья и коллеги помогли с устройством его в больницу, и я прилетела в Москву, чтобы ухаживать за ним и попробовать перевезти его в больницу в Иерусалим. Ведь о его болезни мы узнали в последнюю секунду от друзей, конечно же, не верили, что болен он смертельно, надеялись выходить его- и тем более до последнего не представляли себе, что это случится так быстро.
Сережа всегда был человеком мнительным, часто отыскивал у себя существующие и несуществующие болячки. Наверное, это было проявление его общей тревожности. Нам она часто казалась безосновательной- он вечно думал о плохом, примерял на себя, на окружение, на страну- самые худшие прогнозы, казавшиеся слушавшим его проявлением болезненного мышления... но с редкой последовательностью сбывавшиеся во всем, что касалось общества и его окружения. Каждое лето, когда он отдыхал у нас, разговоры неизменно вертелись вокруг неизменного страха- «меня уволят», и мы никак не могли его успокоить, разубедить. Наверное, эта тревожность, постоянный ужас остаться без работы, лишиться того, в чем был для него не просто смысл жизни, но вся жизнь, и увели его из жизни так рано, ведь все врачи и экстрасенсы, редко совпадающие, в один голос говорят: рак поджелудочной- это болезнь тревог и стрессов.
Так вот, помня все это- честно говоря, я, уезжая, настраивалась не только ухаживать за ним, но и попытаться как-то помочь ему справиться со страхом смерти... Но меня просто потрясла сила его духа, проявившаяся именно тогда, когда для паники, ужаса, горя оснований было более чем достаточно. Обессиленный, не в состоянии повернуться- он ни на секунду не допускал мысли о скором уходе, бесконечно интересовался, что происходит в институте, как прошли экзамены студентов, просил меня достать диктофон и привезти ему записи их выступлений, принести ту, другую из философских книг... Наверное, в первый раз за всю историю реанимационного отделения больницы в его стенах звучала только одна жалоба:« обязательно принеси мне … тут следовало название зубодробительного трактата- а то здесь можно скукожиться от скуки». Последняя же книга, которую он просил принести- «Круг замкнулся» Гамсуна...
Вспоминая сейчас те страшные дни, я думаю, что в каком-то смысле, наверное, Сережке повезло- судьба подарила ему возможность до последней минуты оставаться в своем мире,в музыке и философии, жить будущей, пусть уже несбыточной жизнью, явить собой подлинное воплощение эпикурова завета - «пока мы есть- смерти нет, когда же она придет- нас уже не будет»...
Мой муж сказал, что, наверное, Богу тоже нужны замечательные музыканты рядом.
И верится, что сейчас там, в вечности, там, где Бог и Бах- слышится Сережино «Искусство фуги»

Марина Солодовник- сестра.